Украинский фильм Captum: «Люди привыкают к войне. А привыкать к войне нельзя»

CaptumВ конце января на суд днепропетровских зрителей представили новый образчик украинской кинопродукции — ленту Captum (лат. — плен). Фильм режиссера Анатолия Матешко до этого был показан на 6-м Одесском международном кинофестивале и 68-м кинофестивале в Каннах. На первый взгляд кажется, что нам рассказали историю о пленниках и их жестоких «карателях». Но это лишь верхний пласт картины. Место действия географически не локализовано. Ни имен, ни фактических наводок. Это откровенный разговор о любой войне и конфликте лояльностей, разворачивающемся внутри каждого из нас. И только некоторые особенности говора да украинская колыбельная Матери над обгоревшим юношей, звучащая в финале, навевают образы из нашей с вами современности.

Трагедия как жанр и превратности фокусировки

Жанр трагедии не полюбился деятелям киноиндустрии, уступив место более зрелищной драме. Все потому, что в трагедии важны не сюжетные перипетии, а переживания героя, сопутствующие принятию того или иного решения. А это при переводе на изобразительный язык вызывает немалые трудности. К тому же не секрет, что сегодняшние драматурги и режиссеры зачастую избавляют нас от необходимости морально и интеллектуально напрягаться, нарочито ярко демонстрируя, кто в их произведении «хороший», а кто — «плохой». Еще одна сложность при работе с трагедией классического образца — под «закрытие занавеса» зрителя нужно вывести к убеждению, что герои трагедии и безоговорочно виновны в совершенных злодействах, и абсолютно в них не повинны. И, знаете, просмотрев эту картину, несмотря на заявленный драматический жанр, захотелось произнести: «Пусть и отчасти, но трагедии на киноэкранах быть!»

Избежать оценочной погрешности в восприятии Анатолию Матешко удается за счет постоянной смены акцентов. Главным героем фильма (разумеется, «хорошим») всегда становится тот персонаж, который находится, так сказать, в фокусе объектива кинокамеры. Раскрываемый в многогранности своего внутреннего мира, он делается тем, с кем мы в какой-то момент можем себя соотнести, какие бы прегрешения за ним не водились. Именно поэтому режиссер постоянно переводит фокус с одного персонажа на другого, дабы не допустить однозначности суждений. Главными действующими лицами оказываются почти все, кто запечатлевается в кадрах. И «плохой» может вдруг предстать перед нами «хорошим», а «хороший» — «плохим». Ведь кто не без греха?

Captum: обращение к Евангельским притчам

Лента пестрит библейскими аллюзиями. Так, мы можем между строк прочесть и своеобразное обвинение в лицемерии. В Евангелии от Луки помещен рассказ о том, что Христос, приглашенный фарисеем на обед, был укорен хозяином дома в том, что перед едой не помыл рук. На это Христос ответил: «Ныне вы, фарисеи, внешность чаши и блюда очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства». И вот на протяжении картины мы наблюдаем за персонажем Владимира Горянского, который, совершив очередное бесчинство, с маниакальным усердием начищает сапоги. Он возмущается беспорядку, разводимому его «коллегой по оружию», и наводит лоск на поверхности жилой хибары. Все это блюстительство чистоты выглядит нелепо, словно входя в разрез с общим контекстом повествования. И оно же указывает на непрестанную внутреннюю борьбу героя, становясь одновременно и обвинительной, и защитительной речью. Оно изобличает извращенную форму стремления даже в созданных безнравственных обстоятельствах остаться человеком, «отмывшись» от содеянного. Извращенную, в корне неверную форму, сводимую только к внешнему очищению. Фарисейскую.

Кроме того, само количество персонажей в фильме отсылает зрителя к сказаниям Священного Писания. Героев двенадцать — по числу Христовых апостолов. И легче всего поддается распознанию Иуда. Он послужил прототипом для упомянутого выше «карателя-чистоблюстителя». Отчетливее всего режиссер дает нам это понять в одной из финальных сцен: герой истово мечется по полю в надежде подорваться на мине, как до него подрывались его полоняне, на жизни которых они с «товарищем» ради увеселения делали ставки. Осознав весь ужас и бессмысленность происшедшего, он жаждет разом прекратить все свои душевные муки. Однако смерть его не принимает. Он совершил слишком много зла, чтобы так просто почить вечным сном. Концовка вторит украинскому преданию об Иуде, согласно которому душа грешника даже в аду не смогла обрести своего пристанища и теперь скитается по земле меж живыми. Этот мотив, к слову, использовался ранее одним американским кинорежиссером, возродившим к жизни повесившегося Иуду в облике графа Дракулы, который и желал бы отойти в мир иной, да наказан за свое преступное деяние вечной жизнью.Captum

Captum: страсть к уравнению

Если мотивы преступной деятельности «карателя», изображаемого Владимиром Горянским, в конце концов раскрываются, заставляя даже проникнуться сочувствием, то со вторым законопреступником, сыгранным Себастьяном Антоном, дело обстоит куда сложнее. Кажется, что вот его-то режиссер выставил безусловным негодяем, не оставив ни малейшего шанса быть оправданным. Однако это не совсем так. Персонаж воплощает собой общественное «большинство». Он — классическое олицетворение тех 65 % людей, которые в процессе эксперимента Стенли Милгрэма на подчиняемость авторитетам  продемонстрировали чудеса послушания. Действия, совершаемые безропотно, привели бы к человеческим жертвам, не будь они подложными. Вот так и с нашим героем — сдается, он просто отказался мыслить. Но и его из простого объекта для сухого статистического анализа можно превратить в личность, если поразмыслить над одним единственным брошенным молодым человеком высказыванием: «А я думаю, что Бога нет. Вот был бы Он, я бы покаялся, — и Он бы мне все простил. А так можно все что угодно». Заманчивой выглядит идея представить изреченное свидетельством заключения удачной сделки с совестью да на том и кончить. И все же персонаж выражает желание покаяться! Соответственно, и в его системе моральных координат поступки, совершаемые ныне, в какой-то момент приближаются к оси «плохих» — таких, за которые, он понимает, нужно бы попросить прощения. Да только у кого? Люди для него, по всему понятно, равны друг перед другом. А коль равны, значит, столь же гнилы, как и он сам. Признавая собственную вину, он почитает виновными и всех прочих. Пристало ли каяться перед, как он выражается в адрес одного из своих пленных, «человеком-г*вном»? А того, кто был бы абсолютно чист духовно и достоин преклонения перед ним покаянной головы, увы, не существует…

Captum

На ум приходит сравнение с сиротским приютом. Мотивы поступков молодого «карателя» схожи с теми, что движут обездоленными сиротами-подростками, стремящимися вырваться из-под опеки недальновидных педагогов. Подопечных много и на поощрение хороших поступков у воспитателей часто не остается ни времени, ни сил. А вот расплата за плохой проступок непременно должна настигнуть каждого. Ведь нужно как-то научить! Так все хорошее, воспринимаемое как должное, остается без внимания, а вот за плохим неизбежно следует наказание. «Зачем же мне тогда поступать хорошо и в чем-то себя сдерживать?» — может решить какой-нибудь воспитанник. Или: «Ага! Так вы считаете, что я весь из себя плохой, раз я достоин только наказания? Узнайте же, что значит, когда я на самом деле плохой!» К сожалению, именно на «недальновидных воспитателей интерната» зачастую и походит общество в отношении к отдельным своим представителям. Оно (а вернее «кучка демагогов», провозглашающая себя выразителями народной воли) декларирует, как нужно себя вести, и наказывает за несоответствие установленным требованиям. Отсюда у «заклейменных» (коих оказывается очень много), ощущающих себя неуместными в рамках сложившегося порядка, возникает обида, гнев и желание бунтовать против несправедливости. Только страдает от этого бунта не та злосчастная «кучка», до которой не допрыгнуть, а те, до кого рукой подать… Нет, в этом персонаже говорит вовсе не радость по поводу вседозволенности. В нем — сироте, никогда не знавшем Отца, — говорит обида и ярость, направленные на несправедливость мироустройства.

Captum

Возмутительным видится молодому «карателю» и иже с ним существующее в обществе социальное неравенство. И, естественно, он жаждет справедливого уравнения! Жаждет получить то, что, по его убеждению, принадлежит ему по праву. Мотив не новый. Русский философ Николай Бердяев, рассуждая о событиях 1917 года, писал: «…революция одержима страстью к уравнению, она движется черной завистью ко всякому возвышению, всякому качественному преобладанию… Потерявший веру и погрузившийся во тьму народ не хочет получать света от более просвещенных, он злобно отвергает всякую попытку просветить его. «Народ» вообразил, что он сам все может, все знает, что отныне все от него самого идет». Молодой «каратель» с презрением глядит на волонтеров, чья идея самопожертвования ему чужда и непонятна; на мать, рискующую всем, чтобы вызволить из плена своего ребенка; на музыканта, который даже в грязном бараке обращается к музыке как к спасению и смиренно принимает свою участь… Ему явственно претит «всякое возвышение». Юноша едва ли не вспыхивает праведным гневом, когда персонаж Владимира Горянского вдруг берется его поучать. Не делается, считает он, профессор лучше него одним лишь тем, что прочел какое-то количество книг. Искусственно насажденное, неравенство задевает чувство его собственного достоинства. А оно, оскорбленное (самим качеством жизни, условиями быта, отсутствием возможностей продвижения по социальному лифту и т.д.) способно толкать на многие злодеяния. Молодой «палач» убежден, что знает, как должно быть. И раз уж никакого спасения за чертой земной жизни не предвидится, он не побрезгует варварским образом брать все, что ему причитается. Причитается как бы в отместку за то, что он был заброшен в этот грязный и несправедливый мир. Другое дело, что варвар, каким бы благосостоянием он не обзавелся, останется варваром. Но это уже тема для другой беседы.

Кроме того, Бердяев подсказывает еще один интересный резон подобного поведения, побуждающий с большим остервенением относиться «ко всякому возвышению». Мыслитель говорит, что в восстании народа против интеллигенции ему — народу — видится «справедливое возмездие за тот нигилистический яд, которым «интеллигенция» [его] отравила». Именно образованных, просвещенных, полагает Николай Александрович, народ подсознательно винил в «убийстве» того единственного, кто мог простить и даровать спасение…

Еще о дихотомии «плохой/хороший» и камушек от Афины Паллады

Очень часто жертва меняется местами со своим палачом. Человек, загнанный в угол, от безысходности и отчаяния может обратиться в животное. Не случайно Владимир Горянский на одесской премьере фильма скажет: «Еще не известно, кто у кого в плену». «Хорошая» женщина — героиня Ларисы Руснак, — приехавшая в лагерь в поисках сына, обманутая, в итоге также идет на убийство. И убивает она не «негодяя», а одного из пленных, «хороших», дабы спасти «плохого» и сохранить хоть малейшую вероятность разузнать у последнего правду о своей кровинке. Это обстоятельство, может, и не уравнивает героев Горянского и Руснак по сумме содеянного, но определенно их сближает. Отныне они оба убийцы. И расскажи режиссер всю эту историю от лица «профессора-карателя», сообщи он нам сразу о том, что движет им, думаю, зрительское снисхождение не заставило бы себя ждать.

CaptumВ Эсхиловой трагедии «Орестея» на финальном судилище, когда боги не могли прийти к единогласному мнению относительно виновности или невиновности героя, конец спору положила Афина Паллада, чей камушек перевесил чаши весов. Отсюда повелось при равенстве голосов один голос всегда отдавать Афине — в пользу обвиняемого. Пожалуй, Анатолий Матешко заставил задуматься об уместности возрождения этого обычая. Ибо не все таково, каким видится поначалу, и «какой мерой меряете, такою и вам будут мерить».

Евгения Гавриленко

Author: Admin
Tags

Comments (2)

  1. Алексей Иванович:

    С интересом читаю ваш журнал, очень глубокая рецензия! Обязательно посмотрю фильм.

  2. В основе сценария все-таки выдуманная история. И наша идея в том, чтобы не привязывать события фильма непосредственно к Донбассу. Кино говорит на универсальном языке. Подобная история может произойти в любой точке мира, где существуют вооруженные конфликты. Мы даже назвали фильм «Captum», что переводится с латыни как «плен».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Login

Lost your password?