«Человек как поле боя»: скрытыми тропами войны

Актеры смешиваются со зрителями в зале — мы узнаем их по одинаковым нарядам черного цвета. Придя на спектакль «Человек как поле боя», мы обнаруживаем, что начинать не торопятся. Зрители тихо переговариваются, артисты как будто ждут некого сигнала. Кто-то закашливается, в зале просят открыть дверь — в помещении стоит непонятный запах. Вскоре кашель доносится из разных концов комнаты, люди настороженно оглядываются по сторонам…

В тот вечер, 4 мая, в арт-центре «Квартира» поднялась странная суета. Присутствующие поднимались с мест, ходили по комнате, пытаясь обнаружить источник зловония. В попытках отворить дверь поняли, что она заперта. И хотя самые стрессоустойчивые запах дыма или чего-то подобного не уловили, не поддаться всеобщей панике было сложно. А в момент, когда атмосфера накалилась до предела, люди — собственно, создававшие суматоху, — замерли в неестественных позах и дружно просипели: «Га-а-а-аз»…

Вовлекая в игру

Театр «Брама» — польский независимый альтернативный театр, основанный в 1996 году режиссёром Даниэлем Яцевичем. Главной задачей, поставленной перед труппой, стало сильное вовлечение зрителя в пространство, где происходит действие, — только так можно превратить публику из соглядатаев в соучастников.

Однако театр «Брама», представший перед украинцами в Киеве, Харькове и Днепропетровске, объединил несколько команд под руководством Даниэля. Так, «Человек как поле битвы» является совместным проектом режиссёра и студентов / преподавателей Харьковского национального университета искусств им. И. П. Котляревского. Этот симбиоз образовался в 2012 году, когда знаменитый театр давал мастер-классы в Киеве и Харькове — а в том же году впервые показал себя на театральных подмостках.

«Зрители этого театра — наши заложники»

Спектакль у Даниэля Яцевича вышел прерывистым, фрагментарным. Но центральная сюжетная линия прослеживалась без труда — она строилась вокруг затяжной войны между Римом и Спартой. Так чего же добивались актеры, устраивая панику в зале? Таким образом они имитировали террористический акт, совершенный спартанцами для того, чтобы добиться вывода римских войск со своей территории. Так пленённой оказалась не только публика мнимого римского театра, но и мы — зрители отыгрываемого в этот самый момент действа. Эти, а также некоторые другие эпизоды — отсылка к событиям 2002 года, когда в театре на Дубровке захватили в заложников зрителей мюзикла «Норд-Ост». Так коллектив отдал дань памяти погибшим и пострадавшим.

Играли актеры столь натуралистично, что и в самом деле можно было ощутить себя в шкуре пленного. Любые разговоры незамедлительно пресекались, как и попытки связаться с внешним миром с помощью телефона. Девушку, по-видимому, журналистку, весь спектакль пытающуюся украдкой делать пометки на своём гаджете, «надзиратели» ни на минуту не оставляли в покое, раз за разом грозным тоном требуя прекратить эти манипуляции, отчего она заметно съёживалась и робела. Да и я сама, признаться, всякий раз с замиранием сердца приоткрывала свой блокнот.

Даниэль Яцевич: «По обе стороны всегда человек, у которого есть мать, который умеет любить…»

Увиденное сложно пересказать. К тому же, пересказывать подобное — дело неблагодарное. Слишком многое замешено здесь на сопереживании. Сама канва, которую можно выразить в нескольких предложениях, щеголяет здесь разными гранями, открывая множество оттенков простого, на первый взгляд, смысла.

О чем это представление? Несомненно, о войне. О военных действиях? Не совсем — речь идет о той битве, которая ежечасно совершается в каждом из нас, которую мы ведём с собой и со своей совестью. Потому один и тот же актер в ходе спектакля играет то римлянина, то спартанца, то просто мужа или сына без привязки к «гражданству», демонстрируя борьбу внутри человека. Зрителя словно спрашивают: а вы пытались определиться, к какой стороне лучше (выгодней?) примкнуть, какую роль сыграть — да не на сцене, а в общественной жизни? Вы не увидите здесь правого и виноватого, но заметите, как мстители — загнанные в угол звери, — теряют человеческий облик, становясь похожими на палачей, а рядовые представители «Рима» могут оказаться весьма человечными, только запуганными, и оттого бессловесными, подчиняющимися и приспосабливающимися.

Действие без конца прерывается — это зловещее, выдаваемое на выдохе сипение: «Га-а-а-аз…» Произнося это слово, актёры так интенсивно выдыхают, что в какой-то момент кажется, будто углекислый газ, вырабатываемый их организмами, переполнил комнату. И вот уже ты ощущаешь нехватку кислорода. Газ проникает внутрь, разъедая, разрушая там что-то важное — способность к прощению и милосердию, к состраданию, к тому, что называется человечностью. Это отравляющая организм бацилла войны, вирус всякого зла… и уже не слишком важно, какие мотивы были истоком.

«Человек как поле боя»: «Его отец — война…»

«Его отец — война…Твоё дитя — это братская могила. И только есть кто-то, кто ещё двигается, кто ещё хочет жить. Его нужно вытащить оттуда».

Всё затихает, комната погружается в полумрак — мы ждем финальных аккордов. И вот они. Девушка подхватывает испускающего последний вздох юношу, опуская его к себе на колени, — перед нами парафраз микеланджеловой «Пьеты» (общепринятое преложение названия скульптурной композиции на русский — «Оплакивание Христа») из ватиканского собора Святого Петра. Один советский скульптор некогда сказал, что с тех пор, как итальянский мастер изваял своё знаменитое творение, образ матери с покоящимся на её руках бездыханным телом сына стал наилучшим отражением безмерной скорби по воинам и великим деятелям. Здесь же воплощённая на сцене «Пьета» выразила идею скорби по каждому человеку как воину (уже в широком смысле этого слова), падшему в неравном, и уже потому героическом, сражении с внешним миром и с самим собой.

Мать подносит умершего сына к груди в отчаянном желании возвратить своё дитя к жизни. И ни ей, ни нам в этот момент не важно, кто он — спартанец, римлянин или кто-то ещё. Важно только, что он её Сын. И все мы полны желанием увидеть его воскрешение. Но ничего не происходит. И Мать возводит к нам свои глаза, полные слёз, в которых читается немой вопрос: «За что?» Как вдруг память невольно выталкивает на поверхность фразу, брошенную ранее кем-то из героев: «Плата за войну — жизнь собственных сыновей»… Вечное «колесо сансары» для существ, не умеющих взрастить в себе мир и любовь, научить этому своих отпрысков.

Девушка встаёт и глухо объявляет: «Вы все свободны. МЫ все свободны». Актёры в траурном молчании скрываются за пределами видимого.

«А что такое свобода, подскажите?»

Публика долго аплодирует, но труппа всё не выходит на поклон. Время идёт, и зрители в замешательстве поднимаются с мест. Неспешно собираются, изредка озираясь то на сцену, то друг на друга. Мы — те, кто прежде иронично ухмыльнулись наивному вопрошанию «римлянина» о сущности свободы, — сами оказались невеждами, поставленные в тупик отсутствием устоявшегося знака, которой дал бы нам понять, что можно покинуть зал. Что делать со свободой людям, не умеющим быть свободными? Людям, привыкшим к положению заложников ситуации, бессознательно испытывающих от этого удовольствие, потому что таким образом можно снять с себя ответственность за происходящее? Что делать? Исходя из общечеловеческого опыта, ответ, всегда оказывающийся в подобные мгновения «под рукой», таков: придумывать новые поводы для войны и загонять себя в кабалу…

Медленно, всё так же опасливо озираясь по сторонам, люди выходят из зала и в задумчивости удаляются восвояси. «Шалость удалась».

 Евгения Гавриленко

Author: Admin
Tags

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Login

Lost your password?