Игорь Губерман: «Мы все — версификаторы, стихотворцы»

Игорь Губерман3 октября в Днепропетровск приехал поэт и прозаик Игорь Губерман. Его знаменитые четверостишия — «гарики» — давно «разобрали» на цитаты, а авторство приписали народу. Незадолго до выступления Губерман рассказал журналистам о том, что грозило за самиздат в СССР, а также об отношении к литературе и политике. Беседу записала Ирина Ступаченко. 

Игорь Губерман: мистические истории и суровая реальность

— История, произошедшая со старинными иконами, описана в трех моих книжках. Меня «гбшники» вызвали и предложили посадить моего близкого друга, редактора самиздатского подпольного журнала «Евреи СССР». Я отказался. Отказался еще подписывать «о неразглашении». И тогда один из них сказал: Игорь Миронович, вы — коллекционер, поэтому вас наверняка посадят. Он даже более сочно сказал, могу точно воспроизвести: «Вы отказались даже дать подписку о неразглашении, и мы вас не можем оставить на свободе, потому что вы будете живым примером того, что можно нас послать и продолжать спокойно работать». Так что я был обречен на посадку. Нашли двух мужиков-уголовников, они уже оба сидели. И за сокращение их срока на два года сказали, что я у них купил пять заведомо краденых икон. Поскольку этих икон в доме не обнаружили — их не было в реальности, — то меня еще посадили за сбыт краденного. Так что все было совершенно замечательно. Только хочу добавить, что очень благодарен советской власти за то, что меня посадили — это была замечательная школа, настоящий университет наяву.

— Было ли что-то мистическое в вашей жизни?

— В мою жизнь провидение вмешивалось несколько раз совершенно точно. Могу привести пример вот какой: когда меня посадили, должна была выйти книжка (я был литературным негром — писал романы за советских писателей). И, поскольку я туда довольно много напихал высказываний Герцена и современной ему власти, которые очень точно относились к советской власти, то редакторша потребовала точных ссылок на Герцена. А меня уже посадили. Вот жена моя с тремя толстыми томами журнала «Колокол» приехала в издательство, а редакторша ей мешала работать. А она никак не могла найти — трудно ведь в тысячестраничных томах найти какую-либо цитату. И жена попросилась в коридор покурить, а на самом деле, чтоб проще и спокойней работать, потому что редакторша жаловалась на своих мужей. И она вышла к подоконнику, закурила. И вот тут просто рядом подошло и стало привидение, потому что книжки сами открывались на той цитате, которую Тата искала. Не так, что открывалась книга, но она начинала листать — натыкалась на цитату. А их было штук, наверное, тридцать, и эта работа вместо нескольких дней заняла десять минут. Я полагаю, что это вмешательство провидения.

Игорь Губерман

Игорь Губерман о своем и чужом творчестве

Среди ваших «гариков» есть такой: «Я молодых в остатках сопель, боюсь, трусящих жизнь как грушу…» Как Вы относитесь к современной молодежи?

— Помню этот стих, хотя и не наизусть. Я замечательно отношусь к современной молодежи, но среди них очень много, знаете, легко покупающихся на мелкие подачки в надежде, что потом построят какую-нибудь карьеру, то есть людей, сызмальства недобросовестных, корыстных. Я вам могу привести пример. В России есть такое движение «Наши», придуманное, наверное, Сурковым. Это ужасно мерзкое движение. Причем, знаете, оно обречено на самом деле. Оно растление молодежи, потому что их покупают. Их привозят в Москву, в Подмосковье на озеро Селигер, кормят, поят, обещают наиболее выдающимся из них, что они будут в Академии народного хозяйства, и вообще выдвинутся в администрацию. По-моему, это очень подло и пакостно — покупать молодежь. Поэтому я очень не люблю молодежь, которая покупается на вот такие дешевые подачки. А так к молодежи очень хорошо отношусь, и даже, будете смеяться, — с надеждой.

— Кого бы вы порекомендовали из современных писателей?

— Я Пелевина очень люблю, Акунина, кроме последних, пожалуй, двух книг. Надеюсь, что он не исписался, а просто занялся чем-нибудь другим. Акунин — замечательный, на мой взгляд, писатель, Пелевин — великий русский писатель. Дину Рубину люблю, люблю Люсю Улицкую. И просто боготворю — Дмитрия Быкова, только не его прозу: роман «ЖД» был, по-моему, хороший, остальная проза мне не очень нравится. Но он потрясающий литературный критик, потрясающий. Я думаю, со времен Писарева такого в России не было. Во всяком случае, его перечитываю по два-три раза. Это необыкновенный поэт. Но больше я вам даже пофамильно не назову, хотя иногда попадаются какие-то интересные книжки, забавные, скажем, но не Пелевин, не Пелевин.

— Вы часто пишете на политическую тему. Как вы относитесь к ситуации, которая складывается сейчас в России и, естественно, в Украине?

— Я крайне редко пишу на политические темы, просто уж совсем редко, но попадаются какие-то стишки. Значит, сейчас все-таки в России подвинулось немножко и на Украине тоже, потому что мы жили в чистом рабовладельческом обществе. Мы жили в лагере. Он, кстати, так и назывался — «лагерь» — просто мира, социализма и труда, но мы знали цену миру, социализму и труду. А сейчас строй феодальный со всеми приметами. Только в виду характера действующих лиц — это бандитский феодальный строй. Бандитский феодализм — я бы так определил сегодняшнюю политическую ситуацию.

— Есть ли у вас последователи?

— Конечно. Тысяча, тысяча! Все пишут «юрики», «марики», «петики», «степики», «исаюнчики» и все это шлют мне. Я даже не отвечаю графоманам, потому что просто разорвешься. Если имеются в виду последователи, которые пишут достойные стихи, то они ко мне не имеют никакого отношения, просто мы совпадаем по жизни. В Одессе совершенно изумительные стихи пишет Михаил Векслер, дивные четверостишья пишет Игорь Иртеньев, совершенно независимо от меня.

Игорь Губерман кто он?

— В интернете вы фигурируете не только как поэт, но и как писатель. Это правильно?

— Я просто не люблю этого слова «писатель», так же, как и «поэт». Это высокое очень слово. Поэтами были Некрасов, Блок, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Заболоцкий, которого я обожаю. А мы все — такие версификаторы, стихотворцы что ли. А уж тем более писатели — Лев Толстой стеснялся слова «писатель».

— Сколько еще должно времени пройти для того, чтобы и к вам можно было применить слово «поэт», как к Блоку, Ахматовой?

— Уже поздно, уже не поэт — такой стихослагатель. Все решает время, и поэтому не нам это обсуждать. Вы знаете, во времена Пушкина гораздо большим тиражом издавался Булгарин, во время Достоевского — Барыкин. Хочу историю рассказать простую. Когда хоронили Некрасова, то выступавший на его похоронах, если не вру, Федор Достоевский сказал, что Некрасов был поэт, как Пушкин. А там стояло человек триста студентов, которые дружно заорали в голос «Выше! Выше! Выше, чем Пушкин!» Где сегодня Некрасов, а где Пушкин, наверное, рассказывать не надо. Это все время решит. Совершенно неизвестно, кто (может быть, какой-нибудь Пупкин) останется в веках, а нас забудут.

 

Author: Admin
Tags

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Login

Lost your password?